Светлой памяти Владимира Ивановича Бухарина

Термин "сказ" обозначает несколько различных (отчасти и взаимосвязанных) понятий: и жанр русского фольклора - народные сказания, и всевозможные стилизации народно-поэтического слова (напр., лермонтовская "Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова"), и манеру исполнения сказителями былин. Однако нас будет интересовать другое значение этого термина - сказ как оригинальная форма речевой организации литературного произведения. Сказовый текст строится по принципу имитации устного спонтанного и непринужденного - собственно разговорного монолога субъекта высказывания - рассказчика. Заметим - именно рассказчика, так как в сказе воссоздается "живая" и самобытная речевая деятельность (а тем самым и индивидуальное сознание) не автора, а изображаемого автором героя! Скажем, неавторский характер сказовых монологов очевиден в россказнях Рудого Панька у Н.В. Гоголя или "Рассказах господина Синебрюхова" М. Зощенко, "Бухтинах вологодских" В. Белова.

Впрочем, сказовые произведения в прозе хорошо известны читателям и основательно исследованы специалистами. Показательно, что и сегодня, говоря о сказовом принципе речеведения, ученые имеют в виду, как правило, именно прозаические тексты, а стихотворный сказ обычно не вычленяется из общего понятия "ролевой лирики". А между тем сказовые произведения в поэзии - не менее интересный и самобытный пласт отечественной литературы. Что же такое русский стихотворный сказ и каковы важнейшие особенности его поэтики?

Если принципом сказа как такового является создание образа "непо-

стр. 19

средственного говорения" какого-либо "социально определенного" (отделенного от автора) лица, то стихотворный сказ предполагает реализацию разговорной речи рассказчика именно в стихотворной форме. Другими словами, стихотворный сказ можно определить как стихотворение, воплощающее чужое сознание в форме разговорного монолога. В качестве образца приведем начало стихотворения А.Н. Апухтина "Перед операцией":

Вы говорите, доктор, что исход

Сомнителен? Ну что ж, господня воля!

Уж мне пошел пятидесятый год,

Довольно я жила. Вот только бедный Коля

Меня смущает: слишком пылкий нрав,

Идеям новым предан он так страстно,

Мне трудно спорить с ним; он, может быть, и прав;

Боюсь, что жизнь свою загубит он напрасно.

О, если б мне дожить до радостного дня,

Когда он кончит курс и выберет дорогу.

Мне хлороформ не нужно: слава Богу,

Привыкла к мукам я... А около меня

Портреты всех детей поставьте, доктор милый,

Пока могу смотреть, хочу я видеть их.

Поверьте: в лицах дорогих

Я больше почерпну терпения и силы!..

Вы видите: вон там, на той стене,

В дубовой рамке Коля, в черной - Митя...

Вы помните, когда он умер в дифтерите

Здесь, на моих руках, вы все твердили мне,

Что заражусь я непременно тоже.

Не заразилась я, прошло тринадцать лет...

Что вытерпела я болезней, горя... Боже!

Вы, доктор, знаете... А где же Саша? Нет!

Тут он с своей женой... Бог с нею!

Снимите тот портрет, в мундире, подле вас ...

Как видим, стихотворение рождает иллюзию обыденного ("непоэтического") разговора. Этот пример, кроме прочего, любопытен и тем, что опровергает расхожее мнение о разговорной речи как непременно "неправильной" - диалектной, наполненной просторечиями и т.п. Формы разговорной речевой деятельности свойственны и людям, свободно владеющим нормами литературного языка. Поэтому сказ, художественно осваивающий эти формы, вовсе не обязательно должен быть "народным" (крестьянским) сказом.

Конкретный облик воссоздаваемого монолога (его литературный или, напротив, сугубо просторечный характер, стиль речи в целом) зависит от социально-психологического облика говорящего героя - его кругозора, возраста, темперамента, и наконец, - от самой ситуации го-

стр. 20

ворения. Главное, что сказовый текст создает художественный образ действительно разговорной речи - не записанной и не подготовленной заранее, а осуществляемой "прямо сейчас", в процессе непосредственного общения с названным в тексте или подразумеваемым слушателем. Отсюда - и прямые обращения к собеседнику, и "нелинейный" характер развертывания изображаемого высказывания (паузы, сбивы, повторы в речи и т.п.), и, конечно, активное использование говорящим внесловес-ных средств общения: мимики, жеста, интонации, направленности взгляда и проч., что так характерно для непосредственного ("с глазу на глаз") разговора. Ср. своего рода "словесные жесты" рассказчицы у Апухтина: "Вы видите: вон там, на той стене, /В дубовой рамке Коля...". См. в финале стихотворения: "Мне больно шевельнуть рукой. Перекрестите/Хоть вы меня... Смешно вам, старый атеист/Что ж делать. Бог простит! Вот так... Да отворите/ Окно. Как воздух свеж и чист!"

Очевидно, что образ спонтанно-непринужденной речи в стихотворном произведении оказывается более условным, нежели в прозаическом ("в жизни" стихами не разговаривают). Но в то же время, как ни парадоксально, нередко именно стихотворный сказ в большей степени соответствует заданному образу живого сиюминутного разговора. Связано это с его жанровой природой: сказ в стихах обычно реализуется в небольшом по объему тексте - собственно стихотворении (сказовые поэмы строятся по принципу "нанизывания" речевых партий героев, сопровождаемых монологом повествователя). А это значит, что соответствующий стихотворению "объем высказывания", ограниченный пространственно-временными рамками, как нельзя лучше отвечает тому, что можно назвать канонической ситуацией общения (см.: Падучева Е.В. Семантические исследования. М., 1996. С. 258 - 261). Другими словами, художественное изображение здесь наиболее адекватно нормальной, типичной ситуации житейского разговора.

Обратим внимание: полный текст стихотворения "Перед операцией" насчитывает 56 строк. Любопытно вспомнить, что растянувшийся на десятки страниц монолог рассказчика в "Кроткой" потребовал от Ф.М. Достоевского специального авторского предисловия, объясняющего "фантастичность" изображенного говорения.

* * *

Таковы основные черты "общей поэтики" стихотворного сказа. Но, конечно же, самым важным и интересным оказывается вопрос о содержательности этой самобытной художественной формы. Напомним: именно этот вопрос стоял в центре знаменитой полемики М.М. Бахтина с Б.М. Эйхенбаумом в конце 20-х годов - "ради чего вводится сказ?" (см.: Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972. С. 327-329).

стр. 21

Действительно, ради чего автор делает главным предметом художественного изображения разговорный монолог героя, какие конкретные функции способно выполнять такое изображение?

Воплощая "непосредственное говорение" конкретного лица, сказовое произведение прежде всего воссоздает его самостоятельное сознание - взгляд на мир, "кругозор" самого говорящего. Потому-то нередко сам рассказчик оказывается и главным героем (объектом читательского рассмотрения) стихотворного сказа. Биография, привычки и вкусы, портрет героя и т.п. - все это мы узнаем из творимого им рассказа. Например, в стихотворении (без заглавия) И.С. Никитина:

Не смейся, родимый кормилец!

Кори ты меня не кори -

Куплю я хозяйке гостинец,

Ну, право, куплю, посмотри.

Ведь баба-то, слышь, молодая,

Красавица, вот что, мой свет!

А это беда небольшая,

Что лыс я немножко да сед.

Иной ведь и сокол по виду,

Да что он? живет на авось!

А я уж не дамся в обиду,

Я всякого вижу насквозь!

Соседи меня и поносят:

Над ним-де смеется жена...

Не верь им, напрасно обносят,

Все враки, все зависть одна!

Ну, ходит жена моя в гости,

Да мне это нуждушки нет,

Не стать мне ломать свои кости,

За нею подсматривать вслед.

Я крут! и жена это знает,

Во всем мне отчет отдает...

Случится ли, дом покидает, -

Она мне винца принесет.

Ну что ж тут? И пусть себе ходит!

Она вот пошла и теперь...

О-ох,поясницу-то сводит!

А ты никому, свет, не верь.

Лукавая усмешка читателя здесь - эстетический результат постижения целостного содержания - освоения "крутого" характера словоохотливого деда.

стр. 22

Художественное запечатление "живого голоса" позволяет увидеть живой, реально-конкретный облик самого говорящего. Несомненно, характерологическая функция оказывается важнейшей в стихотворных сказовых произведениях. Установка на воссоздание личности, психологически достоверного образа рассказчика отчетливо заявлена, например, в стихотворениях Дениса Давыдова "Полусолдат", И.С. Никитина "Выезд троечника", И.А. Бунина "Белый цвет", в песнях- монологах Владимира Высоцкого ("Тот, который не стрелял", "Банька по- белому", "Милицейский протокол").

С другой стороны, многие сказовые произведения в поэзии не столько осваивают собственно характер (типаж) субъекта речи - что в полной мере доступно "чистым" эпическим или драматическим произведениям, - сколько выявляют его сиюминутные переживания, эмоциональное состояние или прямые оценки происходящего. При этом формы речевой деятельности выражают обычно моменты наиболее интенсивных психических движений говорящего, так что здесь обнаруживается лирическая природа стихотворного сказа. По существу, лирическая основа "запрограммирована" в сказовых стихотворениях, ведь их текст - это субъективный монолог конкретного человека (вспомним классическое определение лирического начала: "...главное здесь - не описание и изображение реального события, лишенные какой-либо субъективности, а, наоборот, способ восприятия и чувство субъекта..." - Гегель. Эстетика: В 4 т. М., 1971. Т. 3. С. 497).

Непосредственное выражение душевных переживаний говорящего героя отчетливо проявляется уже в апухтинском стихотворении "Перед операцией". Один из первых образцов такой "неавторской лирики" в отечественной литературе - стихотворение Ф.Н. Глинки "Мать-убийца", написанное в конце 1820-х годов. Но, пожалуй, самый выразительный пример психологических возможностей стихотворного сказа в русской поэзии - "Прерывистые строки" Ин. Анненского. Напомним их начало:

Этого быть не может,

Это - подлог,

День так тянулся и дожит,

Иль, не дожив, изнемог?..

Этого быть не может...

С самых тех пор

В горле какой-то комок...

Вздор...

Этого быть не может...

Это - подлог...

Ну-с, проводил на поезд,

Вернулся, и solo, да!

стр. 23

Здесь был ее кольчатый пояс,

Брошка лежала - звезда,

Вечно открытая сумочка

Без замка,

И, так бесконечно мягка,

В прошивках красная думочка...

......................

Зал...

Я нежное что-то сказал,

Стали прощаться,

Возле часов у стенки...

Губы не смели разжаться,

Склеены...

Оба мы были рассеяны,

Оба такие холодные...

Мы...

Здесь уже способности сказа "схватывать" личностное, субъективно- прихотливое сознание индивида проявлены с предельной полнотой, недаром современный исследователь называет "литературной родиной" Анненского, наряду с поэзией французского символизма, русскую социально-психологическую прозу, особенно Достоевского (Корецкая И.В. Иннокентий Анненский // Русская поэзия серебряного века 1890-1917: Антология. М., 1993. С. 214; об усвоении поэтом опыта психологической литературы XIX века см.: Гинзбург Л.Я. О лирике. М., 1997. С. 294).

Особенно ярко лирическая природа стихотворного сказа проявлена в его способности осваивать оригинальные речевые жанры - как правило, малопродуктивные или просто невозможные в прозаических эпических произведениях. Например, плач или жалоба (см. "Жалоба крестьянки" А.Н. Апухтина, "Слезная жалоба" Тихона Чурилина, "Плач матери по новобранцу" М. Цветаевой), молитва (молитва бобыля в "Осинке" А. Белого, "Раздумья русского солдата Федора Микулина" А. Жигулина), галлюцинации, кошмары, вообще патологические состояния сознания ("Сумасшедший" Я.П. Полонского и "Сумасшедший" А.Н. Апухтина, "Кошмары" Ин. Анненского).

В этой связи следует вообще отметить активное использование сказовой формы для передачи "сказанного про себя" - внутренних монологов, "потока сознания" и т.п. По-видимому, именно стихотворный сказ наиболее приспособлен для фиксации свободной и индивидуальной речемыслительной деятельности (ср. также: "Что думает старуха, когда ей не спится" Н.А. Некрасова, "Позднее мщение" А.Н. Апухтина, "Упырь" А.А. Кондратьева).

И все же в целом сказ (в том числе и стихотворный) может использоваться не только ради освоения личности субъекта речеведения.

стр. 24

Сказ способен осуществлять множество различных художественных заданий, причем полифункциональность его коренится в самой природе изображаемой разговорной речи. Все дело в том, что реально существует не "разговорная речь вообще", а многочисленные конкретные формы устного бытового разговора. Так, В.В. Виноградов выделял несколько видов монологического бытового говорения и среди них важнейшие: монолог сообщающего типа (повествовательный), монолог драматический и монолог лирический (Виноградов В.В. Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика. М., 1963. С. 20-21). По существу, именно разнообразие художественно осваиваемых форм разговорной речи и делает сказовые тексты полифункциональными. В частности, помимо лирического сказового монолога, выделяются и другие типы стихотворного сказа.

Во-первых, сказ повествующий. В чем его особенности? Стихотворение Н.А. Некрасова "В дороге" позволяет увидеть художественное своеобразие, отличающее все повествовательные тексты стихотворного сказа.

Начало этого произведения:

"Скучно! Скучно!.. Ямщик удалой,

Разгони чем-нибудь мою скуку!

Песню, что ли, приятель, запой

Про рекрутский набор и разлуку (...)"

"Самому мне невесело, барин:

Сокрушила злодейка жена!..

Слышь ты, смолоду, сударь, она

В барском доме была учена

Вместе с барышней разным наукам,

Понимаешь-ста, шить и вязать,

На варгане играть и читать -

Всем дворянским манерам и штукам.

Одевалась не то, что у нас

На селе сарафанницы наши,

А, примерно представить, в атлас;

Ела вдоволь и меду и каши.

Вид вальяжный имела такой,

Хоть бы барыне, слышь ты, природной,

И не то что наш брат крепостной,

Тоись, сватался к ней благородный

(Слышь, учитель-ста врезамшись был,

Баит кучер, Иваныч Торопка), -

Да, знать, счастья ей Бог не сулил:

Не нужна-ста в дворянстве холопка!"

И - финал его:

стр. 25

"Чай, свалим через месяц в могилу...

А с чего?.. Видит Бог, не томил

Я ее безустанной работой...

Одевал и кормил, без пути не бранил,

Уважал, тоись, вот как, с охотой...

А, слышь, бить - так почти не бивал,

Разве только под пьяную руку..."

"Ну, довольно, ямщик! Разогнал

Ты мою неотвязную скуку!.."

Своего рода "обрамление" (реплики слушателя, "провоцирующие" и завершающие монолог) здесь, конечно, не случайно. Оно служит дополнительным сигналом, указывающим на жанр изображенного монолога: рассказ ямщика. Подобные обрамления, вообще свойственные сказу, особенно характерны именно для повествующего сказа (а при его отсутствии эту функцию берут на себя заголовки, ср.: "Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру" и "Рассказ рабочего Павла Катушкина о приобретении одного чемодана" у В. Маяковского, "Рассказ танкиста", "Со слов старушки" А.Т. Твардовского и т.п.).

Разумеется, воссоздание монолога ямщика у Некрасова выполняет отчасти и характерологическую функцию - чего стоит, например, его простодушное недоумение по поводу "беспричинного" увядания молодой жены. По существу, сфера характерологии с неизбежностью затрагивает сказовое произведение, поскольку индивидуальная манера речи всегда "рассказывает" о самом рассказчике. И все же, бесспорно, в центре стихотворения - история русской женщины, горькая судьба "барышни- крестьянки". Сказовый же способ освоения этой истории (рассказ "изнутри" - от имени свидетеля и участника описываемых событий) резко усиливает достоверность изображаемого, одновременно придавая произведению в целом необходимый автору эмоциональный тон - обыденной безысходности жизненной драмы.

Между прочим, с теми же художественными целями вводится сказовый принцип "рассказывания" в самом известном в русской поэзии сказовом произведении - стихотворении Лермонтова "Бородино". И здесь достаточно отчетливо проявлена не только социальная, но и индивидуально-психологическая определенность рассказчика - старого артиллериста, однако фигура непосредственного участника исторического сражения прежде всего подчеркивает подлинность рассказываемого события - главного объекта авторского изображения. Еще более выразителен другой пример, вовсе не хрестоматийный -небольшое стихотворение М. Цветаевой. Стихотворение не имеет заголовка, но зато снабжено совершенно необходимым здесь авторским "послесловием".

стр. 26

И зажег, голубчик,спичку.

- Куды, матушка, дымок?

- В двери, родный, прямо в двери, -

Помирать тебе, сынок!

- Мне гулять еще охота.

Неохота помирать.

Хоть бы кто за меня помер!

...Только до ночи и пожил.

(Рассказ владимирской няни Нади)

Наиболее полное 7-томное издание сочинений М. Цветаевой не дает никаких комментариев по поводу этого стихотворения, однако очевидно, что перед нами не стилизация "социально определенного" - народного говора, а попытка точно, "буквально" передать осевший в памяти (и, чувствуется, поразивший воображение поэта) реальный рассказ владимирской крестьянки (см.: Цветаева М.И. Собр. соч.: В 7 т. М., 1994. Т. 4. С. 146-147) о реальном происшествии. В данном случае сказовая форма уже не просто создает "иллюзию достоверности", но прямо мотивирована документальной основой стихотворения.

Тем более плодотворно "работает" имитация повествовательного разговорного монолога в стихотворных текстах, осваивающих многофабульные события, развернутые во времени и пространстве. Образцы такого сказа в классической русской поэзии - повести-сказки В.А. Жуковского "Овсяный кисель" и "Красный Карбункул" (вольный перевод стихотворных произведений немецкого поэта И.-П. Гебеля), поэма В. Кюхельбекера "Сирота", стихотворная "быль" Л. Мея "Оборотень". Сказовый принцип повествования в таких произведениях, помимо прочего, оказывается "удобным" способом развития сюжета, так как разговор рассказчика естественно и непринужденно переключается с одной темы на другую, связывая воедино разнообразные "фабульные ходы". Так создается художественный образ неспешной и размеренной беседы рассказчика со слушателями. Не случайно Жуковский в своих переводах из Гебеля обратился к русскому гекзаметру (то есть белому 6-стопному дактилю с женскими окончаниями, в любой стопе которого возможна замена дактиля хореем). Сам поэт в предисловии к "Красному Карбункулу" отмечал, что "...желал испытать (...) прилично ли будет в простом рассказе употребить гекзаметр, который доселе был посвящен единственно важному и высокому?" (Жуковский В.А. Собр. соч.: В 3 т. М., 1980. Т. 2. С. 480). Ср. начало рассказа дедушки:

Кровелькой трубку закрыл и сказал: "Послушайте, дети,

Будет вам сказка; но с уговором - дослушать порядком;

Слова не молвить, пока не докончу; а ты на печурке

Полно валяться, ленивец; опять, как в норе, закопался;

Слезь, говорят. Ну, дети, вот сказка про красный карбункул".

стр. 27

Остается добавить, что традиция эпического рассказа жива и в современной русской поэзии (см., например сказочные стихотворные повести "Гениальный палач" В. Антонова и "Мертвая голова" А. Дидурова). И - еще об одной уникальной способности повествующего сказа. "Рассказывание" от лица персонажа лишает текст прямого "авторского вмешательства". Поэтому сказ обладает прекрасными возможностями для "детективного" сюжетостроения. Это демонстрирует, например, стихотворение Иосифа Бродского "Посвящается Ялте". В основе его фабулы - расследование таинственного убийства. При этом стихотворение строится как чередование признаний подозреваемых (5 главкам стихотворения соответствуют 5 "голосов" рассказчиков). Разумеется, у каждого из них свой взгляд на происшедшее и свои мотивы поведения, так что "установление истины", по замыслу автора, оказывается делом (весьма нелегким) самого читателя. По всей видимости, не обходится здесь и без игры с "проницательным читателем" - вспомнит ли он классическую новеллу Акутагавы "В чаще", построенную таким же образом! Заметим, кстати, что в современной отечественной прозе так же выстраивает повесть "Колечко" Михаил Веллер - между прочим, поклонник таланта японского мастера.

Окончание следует

Permanent link to this publication: