Среди изобразительных средств, используемых М.Е. Салтыковым-Щедриным, значительное место принадлежит мифологическим образам и крылатым выражениям античного происхождения. Художественные функции их самые разнообразные.

Так, первое крупное произведение Щедрина, принесшее ему широкую известность, "Губернские очерки", открывается поэтической зарисовкой окрестностей города Крутогорска (т.е. Вятки), где отбывал ссылку писатель: "В одном из далеких углов России есть город, который как-то особенно говорит моему сердцу. Не то чтобы он отличался великолепными зданиями, нет в нем садов семирамидиных, ни одного даже трехэтажного дома не встретите вы в длинном ряде улиц, да и улицы-то все немощеные; но есть что-то мирное, патриархальное во всей его физиономии, что-то успокаивающее душу в тишине, которая царствует на стогнах его...". И кажется, что даже его "лачужки населяются Филемонами и Бавкидами, и вы ощущаете в душе вашей такую ясность, такую кротость и мягкость" (Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч.: В 10 т. М., 1988. Т. 1.С. 27-28; далее - только том и стр.).

В этом вступлении Щедрин дважды использует образы античного мира. Первый раз в связи с созидательной деятельностью легендарной ассирийской царицы Семирамиды, построившей "висячие сады" в Вавилоне, одно из семи чудес света, второй - с древнегреческим сказанием о неразлучной паре старых супругов, умерших одновременно.

По отношению к дальнейшему повествованию пейзаж выполняет контрастную функцию. Красота и безмятежность природы противопоставлены низменным страстям крутогорских чиновников, взяточников, казнокрадов и карьеристов.

Абсолютное равнодушие крутогорских чиновников к государственным интересам ярко передается Щедриным с помощью образа Фемиды, древнегреческой богини правосудия: "В провинции о казне существуют между чиновниками весьма странные понятия. Она представляется чем-то отвлеченным, символическим, невесомым: так, пар какой-то, нечто вроде Фемиды в воображении секретаря уездного суда. Известное дело, что такую особу как ни обижай - все-таки ничем

стр. 17

обидеть не можно; она все-таки сидит себе, не морщится и не жалуется никому" (1,98).

К образу Фемиды писатель обращается и в других, более поздних произведениях, в частности, в "Современной идиллии" при описании квартиры адвоката Балалайкина: "Я ожидал увидеть нечто вроде квартиры средней руки кокотки - вдруг очутился в помещении скромного служителя Фемиды, понимающего, что, чем меньше будет в его квартире драк, тем тверже установится его репутация как серьезного адвоката" (8,55). Соседство богини Фемиды с кокоткой придает зарисовке сатирический характер.

"Княжна Анна Львовна" - история о тщетных попытках перезрелой девицы заполучить мужа. Отец княжны высокопарно именует свою дочь Антигоной (1, 99). В греческой мифологии имя Антигоны, дочери слепого фиванского царя Эдипа, добровольно последовавшей за ним в изгнание и не разлучавшейся с ним до дня его смерти, стало нарицательным для девушки, посвятившей себя уходу за беспомощным отцом. Но Анна Львовна - холодный, расчетливый человек, всецело занятый своими матримониальными интересами. Ничто в ее поведении не говорит о заботе об отце. Несоответствие прозвища персонажа его поступкам помогает читателю понять суть изображенного характера.

Упоминание имени мифологического бога брака Гименея подчеркивает лицемерие и алчность, царящие в "Приятном семействе": "Марья Ивановна чего-то ждет от меня, хоть бы, например, того, что я, преисполнившись яств, вдруг сделаю предложение ее Sevigne, которая безобразием превосходит всякое описание, а потому менее всех подает надежду когда- нибудь достигнуть тех счастливых островов, где царствует Гименей" (1, 118).

Используя античные образы, Щедрин иронизирует над персонажами цикла "Талантливые натуры". Так, Корепанов не желает корпеть над книгами, "клевать по крупице", но не прочь был бы, если б нашелся человек, который бы знание влил ему в голову ковшом, и сделался бы он после того "мудр, как Минерва" (1, 317), т.е. древнеримская богиня мудрости, рожденная из головы Юпитера.

Персонажи из "Талантливых натур" любят сравнивать себя с великими деятелями прошлого. Так, Лузгин, бездельник и фразер, "переваривающий на досуге свое прошлое и с горя протестующий против настоящего", заявляет: "Я, брат, деревенщина, отношений ваших не знаю, я Цинциннат" (1,324). Согласно преданию, римский патриций и полководец Цинциннат удачно совмещал военную деятельность с занятием сельским хозяйством, чего никак нельзя сказать о Лузгине.

В очерке "Старец" о сектантах послереформенной поры описывается настоятельница скита, некая Наталья, которая превратила свою епархию в притон с дебелыми девицами, где укрываются уголовники

стр. 18

и прелюбодеи. Рассказчик именует ее Артемидой, что звучит саркастически. Дело в том, что древнегреческая богиня Артемида - покровительница девственниц, а Наталья - покровительница разврата, женщина с темным прошлым.

В "Помпадурах и помпадуршах" описывается высший слой провинциальной бюрократии. Его представители имеют классическое образование и поэтому в разговоре нередко касаются мифологических сюжетов.

Так, помпадур, отправленный на пенсию, в беседе о своем преемнике вспоминает Меркурия, бога торговли, покровителя плутовства и воровства: "О новом начальнике старик или вовсе умалчивает, или выражается иносказательно, то есть начинает, по поводу его, разговор о древнем языческом боге Меркурии, прославившемся не столько делами доблести, сколько двусмысленным своим поведением, и затем старается замять щекотливый разговор..." (2, 25).

Главарь правых Гремикин уподобляется Юпитеру, верховному божеству: "Здоровенный, высокий, широкий в кости и одаренный пространным и жирным затылком, он рыком своим поражал, как Юпитер громом" (2, 94).

Продажный публицист Златоустов, взявшийся придавать болтовне Митеньки Козелкова форму печатных статей, обретает в своем патроне Амфитриона - гостеприимного хозяина: "Вечером он уже имел с Митенькой продолжительное совещание, во время которого держал себя очень ловко, то есть смотрел своему амфитриону в глаза, улыбался и по временам нетерпеливо повертывался в кресле, словно конь, готовый по первому знаку заржать и пуститься в атаку" (2, 12), - далее образ персонажа низводится до уровня жеребца.

Статский советник Быстрицын, прославившийся тем, что во много раз увеличил поголовье свиней и скрестил налима с лещом, сравнивается с Ипполитом, о котором по мифам известно, что он был охотником и почитателем Артемиды, покровительницы зверей: "Как истинный чухломец, он был не только скромен, но даже немножко дик" (3, 225).

Тот же Быстрицын, излагая свою программу, заявляет: "...устраняю вредные элементы, которые могут представлять неожиданные препятствия для моего дела. Таких элементов я главнейшим образом усматриваю три: пьянство, крестьянские семейные разделы и общинное владение землей. Вот три гидры, которые мне предстоит победить" (2, 131). По древнегреческим мифам, гидру, многоглавую змею, у которой, когда отрубали одну голову, вновь вырастали две новых, истребить было невозможно. Это удалось только Гераклу.

Исследование бюрократической системы, антинародной по своей сущности, Щедрин продолжает и в своей знаменитой "Истории одного города". И здесь античные сюжеты и мифологические персонажи используются писателем в сатирических целях.

стр. 19

Простодушный летописец, от имени которого ведется повествование, сравнивает строительство города Глупова с сооружением Рима: "родной наш город Глупов... в согласность древнему Риму, на семи горах построен, на коих в гололедицу великое множество экипажей ломается и столь же бесчисленно лошадей побивается. Разница в том только состоит, что в Риме сияло нечестие, а у нас - благочестие, Рим заражало буйство, у нас - кротость, в Риме бушевала подлая чернь, а у нас - начальники" (2, 297-298).

По словам летописца, "не только страна, но и град всякий, и даже всякая малая весь, - и та своих доблестью сияющих и от начальства поставленных Ахиллов имеет, и не иметь не может. Взгляни на первую лужу - и в ней найдешь гада, который иройством своим всех прочих гадов превосходит и затемняет" (2, 296).

Как и в древней Греции, в Глупове велись войны, в том числе из-за представительниц прекрасного пола. Правда, греки сражались с иноземцами - троянцами, похитившими у них Елену Прекрасную, а глуповские градоначальники, возжелав жен своих подчиненных, - с собственным народом. Например, Фердыщенко, бывший денщик князя Потемкина, воспылав страстью к посадской жене Алене Осиновой, а после ее гибели к распутной стрелецкой девке Домашке, в ответ на возмущение горожан своим поведением вызывает войска, один вид которых приводит глуповцев в оцепенение.

Сменивший его на посту градоначальника Василиск Бородавкин картечью старается принудить глуповцев выращивать горчицу. Дело оказывается затяжным: "Заперся Бородавкин в избе и начал держать сам с собою военный совет... припомнилась осада Трои, которая длилась целых десять лет, несмотря на то, что в числе осаждавших были Ахиллес и Агамемнон. Не лишения страшили его, не тоска о разлуке с милой супругой печалила, а то, что в течение этих десяти лет может быть замечено его отсутствие из Глупова, и притом без особенной для него выгоды" (2, 381).

Пристрастие Эраста Грустилова к женскому полу подчеркивает его литературная деятельность - повесть "Сатурн, останавливающий свой бег в объятиях Венеры", "в которой, по выражению критиков того времени, счастливо сочеталась нежность Апулея с игривостью Парни" (2, 419).

"Все остальное время, - пишет летописец, - он посвятил поклонению Киприде в тех неслыханно-разнообразных формах, которые были выработаны цивилизацией того времени" (2, 423). Киприда - одно из имен Афродиты, богини любви, данное ей по названию острова Кипр, на берег которого, согласно легенде, она вышла после рождения из морской пены.

Использование мифологических образов в иронических целях является одной из характерных особенностей стиля Щедрина. Он неред-

стр. 20

ко наполняет имена мифологических персонажей новым содержанием, в соответствии с проблематикой своих произведений. Достигается это путем эпитетов, которыми наделяются мифологические боги и герои, или новизной обстановки, в которой они оказываются.

Так, открыватель источников быстрого обогащения в послереформенное время назван "приезжим Улиссом" ("Благонамеренные речи"), а купцы именуются "гостинодворскими Меркуриями" ("Письма к тетеньке").

Не менее выразительны эпитеты в словосочетаниях: "земский авгур" (4, 6), "шаловливая парка" (3, 374), "юпитерские позы" (5, 49), если вспомнить, что авгур - жрец, толковавший волю богов на основании наблюдения за полетом птиц; парки - богини судьбы; Юпитер - верховное божество.

Экспрессивность текста повышается не только эпитетами, но и посредством соединения стилистически разнородной лексики, например, книжной и разговорной. Таков, в частности, абзац, раскрывающий трудности и непредсказуемость пути Молчалина к материальному благополучию: "Увы! он очень отчетливо понимает, что путь его еще долго будет путем скорбей и тревог, что долго еще не придется ему успокоиться на лоне умеренности и аккуратности... да и придется ли еще? Кто знает, быть может, в самом апогее его усилий, какая- нибудь шаловливая парка, курам на смех, возьмет да и порвет нитку, привязывающую его к жизни! И разлетится прахом все его многодумное предприятие, и распадется гнездо его, и никто не внемлет жалобному воплю птенцов его!" (3, 374). Здесь высокая лексика (скорбь, апогей, парка, прах) соседствует с разговорно-бытовой (курам на смех), что придает тексту особую выразительность.

Поразительно мастерство, с которым Щедрин переосмысливает миф об Орфее и Эвридике: "... в крепостном праве Петр Иванович потерял свою Эвридику. Он потерял ее в ту самую пору, когда чувствовал себя в полном соку, когда ни один физикат в целом мире не нашел бы в нем ни малейшей погрешности, которая бы свидетельствовала о его несостоятельности. Мог ли он позабыть это! И вот, как только он убедился, что время не остановило течения своего, он тотчас же, подобно Орфею, бросился отыскивать свою Эвридику и в преисподнюю, и на Олимп. И долгое время пел он свои чарующие песни, пел их и посреди истопников аида, и в передних небожителей, покуда наконец допелся-таки своего..." (4, 300). Сохраняя основные сюжетные ходы мифа, Щедрин наполняет его новым содержанием. Соединение, казалось бы, несоединимого (высокой и сниженной лексики), необычайно усиливает экспрессию его стиля.

Наряду с именами мифологических персонажей Щедрин широко использует крылатые слова античного происхождения, сообщающие его текстам оригинальную яркость. Например: "И затем Подгоняйчи-

стр. 21

ков, со всей помадой и новыми брюками, навек канул в Лету", одну из рек Аида: выпив из нее воды, души умерших забывали всю свою прошлую жизнь, поэтому выражение кануть в Лету употребляется в значении "навсегда изчезнуть, быть забытым" (1, 105). Комический эффект у Щедрина достигается упоминанием того, в чем именно персонаж канул в Лету.

Крылатое выражение золотой век в смысле "счастливая пора, время расцвета искусства, науки в истории какого-либо народа" в применении к обитателям города Глупова звучит двусмысленно: "Это был Василиск Семенович Бородавкин, с которого, собственно, и начинается золотой век Глупова. Страхи рассеялись, урожаи пошли за урожаями, комет не появлялось, а денег развелось такое множество, что даже куры не клевали их... Потому что это были ассигнации" (2, 369).

Щедрин не только наполняет крылатые выражения новым содержанием, соответственно условиям российской действительности, но и изменяет их лексический состав, морфологическую и синтаксическую структуру.

Распространяются, как правило, номинативные выражения: Немезида, прокрустово ложе, геркулесовы столпы и т.д. Немезида в древнегреческой мифологии - богиня возмездия, карающая за преступления. Щедрин наделяет это собственное имя различными определениями: "быстрая и действительная Немезида" (3, 126), "общественная Немезида" (3, 150), "государственная Немезида" (7, 58). Что собою представляла последняя в России, предельно ясно сказано в цикле "За рубежом": "Когда я был в школе, то в нашем уголовном законодательстве еще весьма часто упоминалось слово "кнут". Нужно полагать, что это было очень серьезное орудие государственной Немезиды, потому что оно отпускалось в количестве, не превышавшем 41-го удара, хотя опытный палач, как в то время удостоверяли, мог с трех ударов заколотить человека насмерть" (7, 58-59).

По той же схеме трансформирован фразеологизм прокрустово ложе (мерка, под которую насильственно подгоняют что-либо, для нее не подходящее): "общественное прокрустово ложе" (3, 307), "своего рода прокрустово ложе" (4, 37), "прокрустово ложе обуздания" (5, 16).

Не меньшие яркость и острота выражения достигаются Щедриным и в тех случаях, когда он варьирует наименее важный из компонентов фразеологизма. Так, крылатое словосочетание гомерический хохот трансформируется сатириком в "гомерическую игру" (6, 128), олимпийское спокойствие - в "олимпийское равнодушие" (1, 496) и "олимпийский характер" (4, 237).

Видоизмененные фразеологизмы придают особое звучание тексту, тематически очень далекому от деяний обитателей Олимпа. Весь-

стр. 22

ма характерна в этом отношении сцена игры в карты в доме Иудушки Головлева: "Наконец разыгрывается какая-то гомерическая игра. Иудушка остается дураком с целыми восемью картами на руках, в числе которых козырные туз, король и дама. Поднимается хохот, подтрунивание, и всему этому благосклонно вторит сам Иудушка" (6, 128).

Употребляемые в единственном числе словосочетания типа ахиллесова пята, гордиев узел у Салтыкова-Щедрина порою фигурируют во множественном, что сообщает им социальную остроту. В "Драматическом разговоре в одном явлении" граф заявляет репортеру газеты "И шило бреет": "Много у нас этих ахиллесовых пят" (7, 102), на что тот отвечает: "Положим, что ахиллесовы пяты и сами собой заживут, но ведь это когда-то будет!" (7, 104).

Иногда история античного фразеологизма служит писателю отправной точкой для создания язвительной зарисовки российской действительности. Таково крылатое выражение Авгиевы конюшни: обширные конюшни царя Элиды были очищены за один день Гераклом, направившим через них реку. Щедрин придает этой истории чисто российский колорит. К Прокопу, одному из героев "Дневника провинциала в Петербурге", обращается градской голова: "- Знаем, ваше высокородие! знаем мы твою добродетель! Слышали мы, как ты в Ардамате в одну ночь площади от навоза ослобонил! Может, не одну тысячу лет та площадь всякий кал на себя принимала, а ты, гляди-кось, прилетел, да в одни сутки ее, словно девицу непорочную, под венец убрал!" (4, 286).

Различные смысловые и структурные изменения крылатых слов античного происхождения у Щедрина придают его стилю дополнительную экспрессию и служат созданию ярких сатирических образов современной писателю действительности.

Permanent link to this publication: